Armenians and Sea

Я часто пишу и даже произношу вслух фразу: «Я с детства грешил стихами». И уж коль речь пошла о грехе, то чего греха таить, печатали меня ... Во время службы на

флоте печатала газета «Страж Балтики». В студенческие годы – «Рязанский комсомолец» и «За врачебные кадры». В долгие годы работы врачом – «Камчатская правда», «Камчатский комсомолец» и «Магаданская правда». Вроде бы получалось. На мои стихи писали музыку. По всесоюзному радио пели мою песню (о плавании на лодках «Вулкан» и «Гейзер»). И все же, скажу без ложной скромности, чем взрослее становился, тем четче и искреннее сознавал, что все это не для меня. Слишком высоко я ценил настоящую позию и при этом мне ужасно не нравились всякого рода рифмоплеты или, скажем, покультурнее, версификаторы. Короче, я поэтом не стал, но рифмами тайно балуюсь. Однако, не представляю жизнь без поэзии, люблю настоящих поэтов от Бога. Считаю, что выше настоящего поэта стоит настоящий поэт от Бога. Пишу послания. Именно поэтому мне по душе древнеримский поэт Овидий. Знал даже, что этого самого Публия Овидия Назона прозвали «Цезарем посланий». Сегодня это звучало бы – «Король посланий». Хотя он вошел в историю как поэт-философ. Он даже из любви сделал науку. Поэму одну так и назвал «Наука любви». При этом считал любовь диагнозом в хорошем смысле слова. И написал удивительную поэму, назвав по-врачебному «Средство от любви». Естественно, как и полагается всем настоящим поэтам, Овидий закончил жизненный путь в опале. Писал в изгнании. Современники даже не знали, когда он умер. Точной даты смерти нет. Зато, кто-то где-то записал, что был свидетелем смерти Овидия. И даже записал последние его слова: «О, если бы кто-нибудь знал...» Мысль эту оборвала смерть. И теперь никто никогда не узнает, что хотел сказать поэт. Об этом я читал еще во времена службы на флоте. И вот недавно в двух океанах написал одну поэму, конечно, тайную и секретную уже потому, что посвящена жене. Так вот эпиграфом к поэме я привел эти самые последние, оборванные смертью слова Овидия. «О, если бы кто-нибудь знал...»
О, если бы кто-нибудь знал, что вовсе не всуе (как часто пишу) вспомнил я о моем любимом поэте Овидие. Слова эти имеют прямое отношение к нашим сегодняшним мукам. Где-то в конце июля, когда мы отошли от острова Барбадос и мысли наши были нацелены на Панаму, Гайк Бадалян взялся заранее разузнать, выудить данные о пассатных ветрах и течениях очередного этапа плавания от Панамы до Лос-Анджелеса. И тогда, помнится, Гайк испортил нам всем настроение. Он сказал, что от начала до конца – встречный ветер. Но, чтобы нас успокоить, он сказал громко: «Зато от Лос-Анджелеса мы пройдем, как спустимся на санках с горки».
24 сентября мы вышли из бухты Сан Педро, как известно, на красно-сине-оранжевом парусе, Встречный ветер не напугал. Мало ли, что бывает. Пока выйдешь в окрытый океан, пока все встанет на свои места, глядишь будет долгожданный попутный ветер. Ничего подобного. До Сан Диего, где незадачливая крыса отняла у нас целых восемь дней, шли только против и ветра, и течения. А после Сан Диего уже постоянно – встречное течение и частенько очень сильный ветер. И вот тут в один из очередных занудистых дней я громко произнес овидиевское «О, если бы кто-нибудь знал...». И повторил, если бы кто-нибудь знал, что оказывается есть так называемые годы-исключения. Это значит на этом участке ветер может быть встречным и туда и обратно.

Когда разговор зашел о том, что в книгах о пассатной закономерности, редко, когда подчеркивают об исключениях, то тут юный Ваагн, который, не припомню случая, чтобы он встревал в дебаты, а тем более в споры взрослых, вдруг этаким, подчеркнуто уверенным тоном сказал: «А что, собственно изменилось бы, если бы и впрямь кто-нибудь знал?» И жених севанской красавицы Ануш вовсе не намеревался останавливать свою философскую мысль. Он добавил: «Знал бы кто-нибудь или нет, мы должны были девятнадцатого сентября пуститься в обратный путь. А там встречный или попутный – уже поздно». Тут взрослые дяди посмотрели друг на друга с широко раскрытыми глазами, полными изумления, пожали плечами и расхохотались. Мол, в самом деле, о чем это мы говорим? Чего это мы переживаем? Думать ведь надо совсем о другом.
О, если бы кто-нибудь знал, как люблю такие вот моменты. Так уж совпало, что именно в это время на бесшабашно качающейся палубе, в носовой части здоровенный Самвел Карапетян и стройный атлет Мушег Барсегян, согнувшись так, что касались друг друга лбами, воркуя под нос, зашивали «пораненные» места стакселя. Я вгляделся в эту идилию и тотчас же позвал Гайка, чтобы тот с камерой обессмертил эту самую идилию. Думаю в будущем фильме эти кадры займут свое достойное место.
... Но вот, если бы кто-нибудь знал, какой шторм преподнесла нам погода на следующий день, какие новые задачи поставила перед нами жизнь? Но об этом – в следующем репортаже.

Зорий БАЛАЯН
Тихий океан